...
VIII Каширка в это время суток, разумеется, стоит, Валера включил "Наше радио" (так-то он слушает "Шансон", но стесняется меня, почему-то полагая, что "Наше" чем-то лучше "Шансона"; по-моему, разницы никакой - разве что в песнях про несчастную тюремную долю меньше пафоса, чем в стонах подростков, осваивающих электрогитару; впрочем, может быть, все дело в том, что я сама когда-то любила "Наше радио") и рассказывает мне, что Бобер очень хотел меня встретить, но в последний момент ему позвонила его в очередной раз беременная жена (между прочим, еще один аргумент в пользу того, чтобы расстаться!) и попросила побыть остаток дня с ней, и он отменил даже ужин с начальником департамента из МЭРТа, и сказал Валере встретить меня и отвезти домой, и еще сказал, что приедет ко мне как только успокоит жену, а если не успокоит, то тогда нарочно поругается с ней и все равно приедет ко мне. Какой все-таки негодяй! А ведь вначале приличным человеком казался. Вначале - это четыре года назад, когда я приехала в Москву погулять (честно говоря, зная при этом, что погулять-то я погуляю, но останусь в этом городе обязательно - не знаю, как, но останусь), остановилась у Оли Павлюк (которая, похоронив своего Додика, к тому времени превратилась в отличницу-студентку Российского государственного гуманитарного университета и почти настоящую москвичку), жившей, между прочим, в симпатичной двухкомнатной квартире на улице Садовой-Триумфальной. Понятно, что квартира была съемная, и понятно, что на стипендию такую квартиру не снимешь - но в том, что Оля не пропадет, я не сомневалась никогда, и поэтому когда она написала мне, что есть у нее парень Боря, который, к сожалению, женат, но очень ее любит и даже помог ей перевезти в Москву маму - когда она мне все это написала, я сразу подумала - блин, если этой дуре так повезло, то почему не может повезти мне, тем более что друзья в Москве у меня уже есть? Оля встретила меня в аэропорту, отвезла к себе, до шести утра мы пили пиво у нее на кухне, потом спали до трех часов дня, потом Оля сказала, что сейчас мы пойдем позавтракаем с ее парнем, мы пошли пешком в "Вог кафе" на Неглинной, парень оказался симпатичным мужичком лет, может быть, сорока, он протянул мне руку, представился: - Боря, - и я почему-то хихикнула: - Бобер! - и как-то сразу поняла, что Оля прямо сейчас пойдет лесом, а этот чувак, как принято писать в плохих романах, будет моим. Он действительно стал моим - в тот же вечер, у него дома, натурально на супружеском ложе, оставшемся без надзора на период первых родов его третьей жены (симпатичной, в сущности, телки, которая, по большому счету, ничем не отличалась от нас с Олей, с той только разницей, что ей, в отличие от нас, повезло или не повезло познакомиться с ним в коротком промежутке холостой жизни после второго развода - роль жены богатого человека показалась ей, простой калининградской девушке, вполне удачной ролью, и она, конечно, немедленно от него залетела - а он, проявив, как я теперь понимаю, очень нетипичное для него благородство, немедленно на ней женился - а через три месяца снял квартиру для Оли, а еще через полгода трахнул меня аккурат на той самой кровати, на которой был зачат его второй, или первый в третьем браке, ребенок). Уже назавтра он объявил Оле, что полностью возвращается в семью, и предложил ей переехать к маме в Отрадное, в квартиру, которую он, так уж и быть, оплатит еще на три месяца вперед, и вообще - надеется, что Оля останется его хорошим другом. Потом Оля плакала у меня на плече и говорила (я не возражала ей - тем более что сама думала точно так же), что все мужики козлы, потом мы вместе складывали ее вещи в чемоданы и в картонные коробки с надписью "Азбука вкуса" из одноименного супермаркета, находящегося в соседнем доме. На следующий день Олю (больше мы с ней не виделись) увезла к ее маме разбитая "Газель", также оплаченная Бобром, а вечером того же дня в той же самой "Азбуке вкуса" я покупала продукты для первого с Бобром почти семейного ужина. Наверное, это цинизм, но так было всем удобнее - в тот вечер я поселилась в той самой квартире, которую он снимал для Оли и в которой я живу до сих пор. IX До Маяковки, однако, еще пилить и пилить - Валера, спасаясь от пробок, свернул на МКАД в сторону Варшавки, но, как плохой сапер, ошибся, и теперь мы уже полчаса стоим у поворота с кольцевой на Варшавское шоссе - напротив тех самых бетонных букв "МОСКВА", в которых герой известного фильма по сценарию Владимира Сорокина прятал черный нал. С этим фильмом у меня странные отношения. Операторская работа нравится, музыка тоже, сюжет и игра актеров - напротив, категорически не нравятся, и я ни разу не досмотрела "Москву" до конца - хотя каждый раз, когда меня накрывает что-то типа "Это не мой город, злой город, и я хотела бы домой, если бы знала, где мой дом" - каждый раз я ставлю этот диск и смотрю, как Татьяна Друбич поет песню "Заветный камень", зачем-то меняя в ней "Черное море" на какое-то "Московское". "Москва" Зельдовича - это "Москва слезам не верит" для моего поколения. Формально это фильм про девяностые, но я совершенно не знаю никаких девяностых - то, что было у нас в городе, происходило совершенно вне времени, а те "лихие девяностые", которые теперь показывают по телевизору - спирт "Рояль", братва на "бэхах", дискотека "Лис-С" и что там еще происходило - это для меня такая же виртуальная картинка, как передача "Поле чудес" в детстве. Почему-то восьмидесятые я помню очень хорошо - сумасшедшее солнечное время с очередями за водкой и мясом, со спорами о Сталине и о новом романе Анатолия Рыбакова, с пластмассовыми клипсами и кассетами "Наутилуса", а девяностые - черт их знает. Похороны Варвары - это девяностые или просто похороны? Стакан самогона с последовавшим за ним первым поцелуем с чуваком, имени которого я так и не запомнила - это девяностые или просто стакан и поцелуй? Может быть, тогда старое общество распалось, а новое еще не склеилось, и каждый жил своей жизнью - и это, собственно, и были девяностые, а может быть - когда тебе четырнадцать или пятнадцать лет, будь на дворе хоть культурная революция товарища Мао - ты все равно проигнорируешь все самое историческое, потому что в таком возрасте свое личное - всегда важнее. Так или иначе, я совсем не помню девяностых, а этот фильм для меня - это такая движущаяся фотография того шатающегося мира, в котором пять лет назад появилась и я. Не потому, что мои двухтысячные - это их девяностые, а потому, что в девяностые, наверное, даже коренной москвич ощущал себя лимитчиком - и в своем доме, и в своем городе, и вообще во Вселенной. Девяностые - это время лимитчиков, а в две тысячи третьем лимитчицей была я одна. Так, по крайней мере, мне казалось. X Ничего удивительного в этом не было. Я не просыпалась каждое утро в шесть часов, не тряслась в маршрутке по дороге к ближайшей станции метро, чтобы, продремав стоя сорок минут, доехать до какого-нибудь "бизнес-парка" (устраивать офисные центры в бывших заводских цехах - это, конечно, очень остроумно; как тридцать лет назад в эти проходные стекался пролетариат из окрестных областей, так и теперь та же лимита, только в деловых костюмах и со свежими "Ведомостями" толкается на тех же производственных площадях, которые, впрочем, значительно усовершенствованы и, самое главное, избавлены от лицемерной необходимости изображать производство чего-то совершенно бесполезного) и пить там кофе, засыпая над какой-нибудь бессмысленной экселевской таблицей. Нет, мое лимитчество проистекало куда как более гладко, чем у основной офисно-пролетарской массы - я спала до обеда, потом шла завтракать в "Амбар" (невкусно, зато близко), потом бродила по магазинам, а потом готовила ужин для Бобра, в которого я, чего уж там, в то время была вполне по-щенячьи влюблена. Переклинило меня на совершенной ерунде - месяца, может быть, через четыре после начала моей почти идиллической жизни на Маяковке, когда Бобер по случаю какого-то не самого обязательного праздника (чуть ли не седьмого ноября - он к советским традициям всегда относился с трепетом) приволок мне, как ему казалось, прекрасный подарок - пятилитровую бадью "Шанель номер пять". Такие бадьи, наполненные глицериновым раствором (настоящие духи в такой емкости быстро выдохнутся), годами стоят на прилавках парфюмерных магазинов, пугая покупателей и ожидая - нет, не прекрасного принца, а провинциального лоха с деньгами, который однажды захочет сделать своей любимой такой подарок. Когда лох наконец-то появится, он будет должен заполнить бланк заказа, из магазина позвонят во Францию (хотя я подозреваю, что не во Францию, а все-таки в Китай), там посмеются, конечно, но наполнят такую бадью настоящими духами и пришлют в Москву. Лох будет счастлив, его девушка, если она дура, тоже - да и я бы, наверное, была рада, если бы не предательское чувство дежа вю, которое я пережила, увидев эту бадью на фоне сияющей физиономии Бобра. Дело в том, что мне такую бадью уже дарили за семь лет до Бобра. XI Пятилитровое ведро "Шанели" - это был первый подарок от Олега Павловича. Должна сказать, что когда официант Иван Денисович поймал меня в коридоре "Магистрали" и сказал, что Олег Павлович хочет со мной поговорить, я меньше всего думала, что дело дойдет до подарков. Я вообще ни о чем таком не думала - но и не боялась (хотя стоило бы, конечно). Олег Павлович (его фамилию я не знала, что и неудивительно - таких людей никто по фамилии и не называет; гораздо удивительнее, что я не знала и его прозвища - почему-то так получилось, что прозвище типа "Япончик" или "Тайванчик" у него, конечно, было, но этим прозвищем никто не пользовался - все называли его просто Олегом Павловичем) был своего рода достопримечательностью нашего города, и если бы городские власти вдруг нашли деньги на сооружение какой-нибудь скульптурной композиции типа "Наши великие земляки", изваяние Олега Павловича оказалось бы единственным элементом такого памятника. Родом он был из Тамбова, но много лет прожил в Питере - там закончил институт физкультуры, там получил мастера спорта по боксу, там же работал вначале официантом, а потом барменом в интуристовской гостинице и, наверное, с годами смог бы стать каким-нибудь, хотя бы питерского масштаба, олигархом - но тут случилась очередная кампания по борьбе с организованной преступностью, и Олега Павловича, наверное, посадили бы, если бы не его тогдашняя любовница из Ленинградского обкома комсомола (кто угадает, как ее звали, тот будет долго смеяться), сумевшая выправить ему путевку на БАМ, по которой он буквально из-под носа у прокуратуры уехал вместе с первыми эшелонами (в которых, между прочим, ехали и мои родители) комсомольцев-добровольцев, но строить БАМ не стал, сразу сделавшись тренером по боксу в местной вновь созданной школе олимпийского резерва (зачем на БАМе олимпийский резерв - я не понимаю, но это совсем другая история). Собственно, вся наша местная братва, все, как мы их (тех, кто ходил в пехоте у наших "дяденек") называли, бультерьеры - все это были ученики Олега Павловича, и сам он, конечно, был очень уважаемым в нашем городе человеком, но году эдак в восемьдесят девятом он зачем-то решил заняться охранными услугами в Кемеровской области, а тамошние охранники оказались круче его пацанов, в том числе и в смысле административного ресурса - в общем, весной 1990 года народный суд Кемеровской области приговорил Олега Павловича к восьми (потом скостили до шести) годам лишения свободы за вымогательство. Вышел он, однако, в девяносто шестом - прямо в день моего рождения. Вернулся домой, собрал друзей и, по старой памяти (когда его закрывали, "Трех медведей" еще не было), устроил банкет в "Магистрали". А там я. И когда я к нему подошла, он сказал мне: - Будьте моей женой. XII Эту сцену я потом много раз прокручивала в своем воображении - знаете, как на дисках с фильмами делают подборку неудачных дублей? - вот, и я себе такие дубли придумывала. Допустим, иду я к столику своих родителей - а у меня ломается каблук, и я падаю. Или: иду я к своей семье, а кто-то из "бультерьеров" мне в спину стреляет. Да много чего можно было придумать, но на самом деле было так - он сказал мне, что хочет, чтобы я была его женой, а я ничего не ответила, развернулась на каблуках, как солдат, и молча, с прямой спиной, прошагала к своему столику. Может быть, еще, конечно, лабух прервал свою песню, но по этому поводу я ничего сказать не могу - в ушах у меня звенело, и папе, который к тому времени уже разнообразил шампанское водкой ("Асланов", помните такой, прости Господи, бренд?), пришлось дважды, чтобы я услышала, повторять свой вопрос: - Дочка, а чего этот лысый от тебя хотел? Тот же вопрос, строго говоря, я переадресовала бы и самому папе на следующий день, когда вернувшись из школы, я обнаружила этого лысого у себя дома, за большим столом в гостиной - на столе было много всего вкусного, но я почему-то обратила внимание только на виноград и, подойдя к столу, съела с косточками три виноградины, приходя в себя от того, что Олег Павлович - живая достопримечательность моего города и самый страшный человек, которого я только знала, что-то делает у меня дома. Папа, однако, был гостю очень рад (хотя накормить моих мало зарабатывающих и потому плохо питающихся родителей - это действительно хороший поступок, тут я ничего сказать не могу), и сам все мне в меру своих коммуникативных способностей объяснил. Так и сказал: - Дочка, Олег Павлович очень любит музыку. Ему сказали, что ты хорошо играешь на пианино, и он пришел тебя послушать. Сыграй, пожалуйста. Черт подери, я ведь действительно любила (и до сих пор люблю) играть на фортепьяно - но, наверное, не стоит объяснять, почему мои пальцы в тот момент были, наверное, более деревянными, чем у самого Буратино. Я глубоко вздохнула и заиграла "Апассионату". Наверное, я фальшивила - а может, и нет. В тот момент меня занимал только один вопрос - что он скажет. Если "А 'Мурку' сыграешь?" - как Горбатый в "Месте встречи", - то его женой я, конечно, никогда не стану. А если "дьявольская, нечеловеческая музыка" - как Владимир Ильич Ленин в детской книге, - то тогда я, наверное, подумаю. Я доиграла и закрыла клавиши, показывая, что на бис играть не буду. - Дьявольская, - сказал Олег Павлович. - Нечеловеческая музыка. Все-таки романы с комсомольскими богинями даром не проходят. Я опустила глаза.
...
"Золушка" (часть третья)
"Золушка" (часть четвертая)
"Золушка" (часть пятая)
"Золушка" (часть шестая)
