"Золушка" (часть первая)
"Золушка" (часть вторая)
...
XIII Я могла бы сейчас придумать какую-нибудь красивую и убедительную историю о том, что он обещал убить моих родителей, изнасиловать мою сестру или сжечь мой дом, и поэтому мне пришлось переехать к нему жить - но ничего такого, к сожалению, он не обещал. Я могла бы сейчас сказать, что я влюбилась в него с первого взгляда - но и это было бы неправдой, да и как можно влюбиться в пятидесятилетнего громилу, у которого вместо головы - наглядное пособие для студентов мединститута по теме "шрамы". Нет, никакой влюбленности тоже не было. Это трудно передать словами, но его появление рядом с моими родителями - вот в такой до слез обычной домашней обстановке - оно как будто нажало невидимую кнопку внутри меня, и эта кнопка привела в движение километровый пласт истории русских баб, рыдающих при выдаче замуж, с ненавистью взирающих на полупьяных сватов, а потом с нежностью льнущих к незнакомцу, превратившемуся вдруг в мужа. В общем, я подошла к столу, съела еще одну виноградину, положила ему руку на плечо и просто сказала: - Пойдемте, Олег Павлович. XIV Стадион в нашем городе назывался "Железнодорожник" - хотели назвать "Локомотив", но правление центрального железнодорожного спортклуба не разрешило использовать его название для такого несолидного учреждения. Учреждение, может быть, было действительно несолидным, но ничего солиднее "Железнодорожника" в городе не было - футбольное поле с двумя трибунами находилось внутри большого парка (окультуренная тайга) в самом центре города, напротив администрации. В том же парке находилась белая двухэтажная коробка школы олимпийского резерва (теперь Олег Павлович был ее владельцем), а в дальнем углу парка (туда вела асфальтовая дорожка со шлагбаумом) "бультерьеры", пока Олег Павлович пребывал на нарах, построили из красного кирпича трехэтажный дом с круглой башней, увенчанной шпилем по проекту известного московского архитектора, имени которого, впрочем, никто не знал. В этом доме Олег Павлович поселился, вернувшись из колонии, в этом же доме жили его мама и двадцативосьмилетняя дочь Ленка, вдова какого-то боксера, и в этом же доме поселилась я. XV - Привет, солнышко! - голос Бобра в телефоне конкурировал с шумом улицы; вот же тварь - наверное, сказал жене, что пойдет купить сигарет, а сам мне звонит. Все-таки пора с этим заканчивать. Шум улицы тем временем исчез. Наверное, зашел в магазин: - Пробки, да? Бедненькая. Сколько еще добираться будешь? Час, полчаса? Постараюсь быть через полчасика, встречу тебя дома, я очень соскучился. Как-то он подозрительно ласков. Натворил, наверное, что-то. Я вдруг поняла, что совсем не хочу его видеть - даже для разговора о том, что я больше не хочу, чтобы он был в моей жизни - даже для этого разговора у меня никаких сил не осталось. Пробки, пробки. Вот чего не было в нашем городе - так это пробок. Дорог, правда, тоже не было, и сиреневый "Порш", подаренный мне Олегом Павловичем, стоял в гараже, как чучело мамонта в музее, и Катька шутила, что моя машина ждет, пока в городе построят дороги. Машина ждала, я - нет, мне вполне хватало подаренного им мне красного "Паджеро". Водителя Никиту - симпатичного мальчика, которого застрелят года через четыре в той же "Магистрали", - я слегка побаивалась и называла на "вы" - впрочем, я и Олега Павловича называла на "вы" и по имени-отчеству. Но это, видимо, было почтение к возрасту - а то и просто дань привычке, потому что его-то я как раз совсем не боялась. Страх исчез в первую же ночь - когда, отодрав меня, как и подобает прожившему шесть лет без женского общества мужику, - он заснул, а я, все еще чувствуя себя пленницей (о своем "Пойдемте, Олег Павлович" я как-то сразу забыла), подумала - а что, вот я сейчас, допустим, сбегаю на кухню, возьму нож, перережу ему горло, потом через парк на станцию, полшестого проходит первый поезд - и все, и свободна, и хрен кто меня найдет, закон тайга, прокурор медведь - это же не только про старых бандитов, но и про молодых девчонок, закон един для всех - даже если он тайга. И черт меня знает, может быть, я бы и сбегала за ножом - но это истатуированное чучело так трогательно храпело, улыбаясь при этом каждому моему взгляду, что ни за каким ножом я, конечно, не пошла, а обняла Олега Павловича и, тоже улыбаясь, заснула. Если будет надо - зарежу в следующий раз, а пока можно и поспать. XVI В школу я больше не пошла. Аттестат о среднем образовании мне принесли в мае, хотя никаких экзаменов я не сдавала и вообще ничего для окончания школы не предпринимала. Случаев пожалеть о том, что я не зарезала Олега Павловича в первую ночь, у меня не было - более того, в какой-то момент я начала чувствовать себя самой счастливой женщиной во всей Сибири. И, наверное, была ею. Свои отношения с Олегом Павловичем я могу описать одним словом - это было ухаживание, и что с того, что я с самого начала жила с ним под одной крышей. Он действительно ухаживал за мной, завоевывал меня, и я иногда даже крепко задумывалась о том, откуда в этом, прямо скажем, не самом европейски воспитанном человеке, все это. Тот злосчастный (да и то прежде всего благодаря Бобру) пятилитровый флакон духов был скорее исключением - остальные знаки его внимания были куда как более удачными. Особенно, конечно, самолет - обычный Ил-76 военно-транспортной авиации с закрашенными белой краской звездами. Каждый понедельник (это был бизнес кого-то из учеников Олега Павловича) он с нашего военного аэродрома "Чкаловский" летал в аэропорт имени Федерико Феллини города Римини, возвращаясь во вторник в набитом под завязку состоянии - и все это "под завязку" было для меня, от свежих роз и плюшевых игрушек до свежих дизайнерских коллекций одежды (имя "Армани" или, скажем, "Соня Риккель" мне, конечно, ничего не говорило, но все равно было очень приятно) и драгоценностей (фильм "Завтрак у Тиффани" я впервые посмотрела лет через десять после того, как впервые примерила ожерелье с этим логотипом на тыльной стороне). Короче говоря, Олег Павлович очень меня любил, всячески это демонстрировал и я, как и полагается настоящей женщине, однажды заметила, что ведь и сама я уже давно люблю его. Тем более что я действительно его любила, и даже, честное слово, мне было плевать на то, что мои бывшие (собственно, общаться мы не перестали только с той самой Олей Павлюк) подружки за глаза называли меня блядью. Блядью я, конечно, не была. Олег Павлович не купил меня - он меня завоевал. Может быть, какой-нибудь московской мажорке такой способ завоевания любимой женщины покажется несколько экзотическим, но у нас в Сибири вообще хватает экзотики, а московским мажоркам я больше скажу - у нас на улицах медведи на балалайках играют, и мы их, если играют хорошо, за это водкой угощаем, вот так-то. XVII С дочерью Олега Павловича Ленкой (когда у меня было хорошее настроение, я подкалывала ее, называла Еленой Олеговной - а она этого очень не любила, потому что в слове "Олеговна" четко звучит "говна"; бесилась очень) мы сразу подружились - она была очень одиноким человеком, мать осталась где-то на Петроградской стороне и связи с дочкой не поддерживала, отец то сидел, то пропадал где-то, воспитывала в лучшем случае бабка, а чаще всего - никто не воспитывал, короткая семейная жизнь никакого следа в ее жизни не оставила, детей у Лены не было, и она, оставаясь, в сущности, еще ребенком, мечтала, как в детстве, чтобы у нее была - ну хотя бы младшая сестра, такая, как я. Наверное, поэтому она совсем не ревновала отца ко мне, более того - чаще всего мы, две бездельницы, проводили дни вместе, то делая маникюр, то пересматривая свежие голливудские боевики с замечательно гнусавым закадровым переводом, а когда Олег Павлович на день моего рождения тем же самым самолетом привез к нам домой настоящую группу "Эйс оф бейс", которая дала у нас, может быть, первый в своей истории квартирный концерт, Ленка плясала под их "Хэппи нейшн" так же весело, как если бы эти шведы приехали к ней, а не ко мне. Из наших с Ленкой разговоров можно было бы сделать многотомную книгу, типа "Диалоги двух блондинок" - в городе, кажется, не было ни одной семьи, которой мы не перемыли бы косточек. Я рассказывала ей о себе - о детстве, о родителях, о сестре, о школе, о музыке - обо всем, она мне - о себе. Не рассказывала только о муже (я вначале пыталась спрашивать, а потом поняла - бесполезно). Только однажды, под новый год, когда Олег Павлович по каким-то делам улетел в Ташкент, а его мать легла в больницу с камнями в почках, и мы с Ленкой остались в нашем замке совсем одни, она вдруг спросила меня: - Скажи, а ты не думала о том, что значит стать вдовой? Я об этом, надо сказать, действительно никогда не думала, хотя понимала, что Олег Павлович - не только предприниматель и уважаемый деятель спорта. А Ленка сказала: - Я тоже не думала. Вот что папу убьют - боялась, и когда его посадили, даже успокоилась слегка, потому что на зоне он был в большей безопасности, чем, допустим, в Кемерове. А о том, что Володьку моего могут убить, я почему-то никогда не думала, и знаешь, что было, когда мне позвонили и сказали, что его застрелили? Я ответила, что не знаю, Ленка помолчала и каким-то совсем замогильным голосом продолжила: - А потом я месяц лежала и не могла встать. И волосы сзади поседели, теперь краситься приходится. Вот что было. Я вспомнила об этом разговоре через год и четыре месяца, когда очнулась в общей палате нашей райбольницы и увидела за окном зеленые листики липы - то есть наступила весна, а что было до весны - я не помнила. В палате, кроме меня, лежали еще какие-то две старушки, они позвали нянечку, нянечка пришла, спросила меня, дыша перегаром: - Пописать хочешь? - и, не дожидаясь ответа, повела меня по коридору в туалет. В туалете на стене висело разбитое зеркало, я взглянула в него, увидела у себя седую прядь и все вспомнила. Абсолютно все. XVIII - Заснула? - иногда Валера проявлял просто удивительную деликатность; я чувствовала на своем плече его руку, но рука была настолько ненавязчива, что даже если бы рядом со мной в этот момент появился ревнивый Бобер он бы даже не подумал ревновать меня - хотя Валеру почему-то недолюбливал. Мы уже никуда не ехали. Наш "икс пятый" стоял на троллейбусной остановке возле той самой "Азбуки вкуса", в которой я покупала продукты для первого с Бобром почти семейного ужина. Я дома. Валера хватает мой чемодан, но я трогаю его запястье - "Не надо!" - и качу чемодан к подъезду сама. Надеюсь, Бобер уже пришел. Хорошо, что уже вечер - в прихожей будет темно, и он не будет видеть моих глаз, когда я скажу ему, что... В прихожей никого нет, квартира пуста, Бобер наверное, еще сидит со своей мадам. Может быть, оно и к лучшему. Ставлю чемодан в угол (потом разберу), принимаю душ и, не включая света, сажусь в кресло у окна. За окном шумит Садовое. Вот и стало обручальным нам Садовое кольцо. Как же, обручальным. Однажды я сказала одной подружке, доставшей меня своим хвастовством по поводу своего семейного счастья - "Я ни разу не была замужем, но всегда была любима". Подружка обиделась, а я, когда пришла домой - в эту же пустую квартиру, - долго ревела, потому что - ну когда я была любима? Олег Павлович при всем уважении к его светлой памяти был, конечно, животным, не способным на человеческие чувства (на похоронах какая-то тетка сказала мне - "Ох, дочка, знала бы ты, сколько душ человеческих на его счету" - и я даже не удивилась), Бобер - тот вообще моральный урод, кто еще - Серега, что ли? С Серегой мы познакомились уже в Красноярске, и он, как и Олег Павлович, называл меня своей женой - я не возражала, тем более что женой быть, как ни крути, приятнее, чем вдовой. Да и не была я вдовой - то есть, на кладбище, конечно, я, как и подобает вдове, бросалась на гроб и выла, как подстреленная собака, и в приемном покое больницы меня называли вдовой - но, когда я вышла из больничной палаты в весну, я очень быстро поняла, что никакая я не вдова. Все мои драгоценности (эх, Тиффани!) в первые же дни после гибели Олега Павловича растащили по своим конурам "бультереры". Вся моя одежда тоже куда-то делась. Самолет из Римини так же, как раньше, прилетал на военный аэродром каждый вторник, но уже без подарков для меня. Карета превратилась в тыкву быстрее, чем я могла испугаться этого превращения - и хорошо, что меня не подвела интуиция, и из больницы я пошла к маме и папе, а не на "Железнодорожник". Ленка позвонила в тот же вечер. Сказала, что сейчас подъедет Никита, которому я должна отдать ключи от дома. Я не возражала и даже не удивилась, спросила только, кто убил Олега Павловича. Ленка ответила, что не знает, и повесила трубку. Больше мы никогда с ней не разговаривали. Потом я, надев свой детский халатик, сидела с ногами в кресле в темной, как и сейчас, комнате, и слушала папу, который говорил о великой криминальной революции, о том, что пробил час негодяев, и очень жаль, что Зюганов не выиграл президентские выборы, а то бы он этим бандитам показал. Слушать папу было скучно, но встать и выйти хотя бы на кухню почему-то было выше моих сил. - Ну а ты-то, ты, дочка, что думаешь? - вдруг спросил папа. - Как же я ненавижу этот город, - ответила я. XIX Потом я долго отлеживалась дома и (спасибо Катьке) за две недели пересмотрела, наверное, все содержимое обоих видеопрокатов города. От каких-то фильмов откровенно тошнило (до сих пор не могу спокойно реагировать на актера Вилле Хаапсало, а Булдаков - тот просто какой-то блевотный тип; "Особенности национальный охоты" были рекордсменом в рейтинге моих антипатий того печального периода), большую часть проглатывала равнодушно, и сколько-то лет спустя многие фильмы с огромным удовольствием смотрела заново - даже прекрасную "Далекую страну" с Николь Кидман и Томом Крузом, которую я в те две недели (точно помню) смотрела, я совершенно не помнила. Но было несколько фильмов, которые я не просто запомнила, именно увидела - а в том состоянии для меня что-то увидеть было равноценно серьезному подвигу, и, наверное, стоит сказать спасибо тем, кто эти фильмы снял - я почти всерьез уверена, что они были сняты для меня. Во-первых, это фильм "Эвита" с Мадонной - ну да, ну да, я и сама понимаю, что синьора Чикконе - не самая выдающаяся актриса планеты, да и оперетта всегда останется только опереттой, не более, но историй про сильных женщин мне тогда ужасно не хватало, и история Эвы Перон как-то очень правильно легла на мое тогдашнее настроение, я даже поела в тот вечер, как сейчас помню. Во-вторых - старинный (я сейчас очень люблю старые голливудские фильмы, а тогда почти не смотрела их, не понимала), но великолепный "Все о Еве" - тоже история о сильной женщине, но уже несколько другого рода, то ли авантюрный роман, то ли обличительная драма - я же восприняла эту картину как что-то вроде руководства к действию. Героиня Энн Бакстер (видите, я даже помню, как звали актрису!), к которой, насколько могу судить, авторы фильма никакой симпатии не питали, произвела на меня колоссальное впечатление. То есть к ее подлости, гнусности и коварству я осталась совершенно равнодушна, а организаторские или, если угодно, лайфхакерские способности меня просто потрясли. Конвертировать статус злобного затравленного зверька, сидящего в уголке ловушки (а это, строго говоря, в тот момент и было моим самоощущением - ни убавить, ни прибавить) в положение суперзвезды - это то, что было нужно мне, и если бы "Оскары" в 1950 году раздавала я, "Все о Еве" хотя бы по этой причине получил бы все статуэтки, которые у американской киноакадемии на тот момент были. "Ника, - сказала я себе в тот вечер (после ужина - я в тот вечер опять поела), - до сих пор ты плыла по течению. Теперь ты должна стать сукой, иначе умрешь". Оставалась самая малость - придумать, как именно я могу стать сукой. И надо же так было случиться, что буквально на следующий день мировой кинематограф - пусть и на пиратских кассетах, - забил в крышку гроба моей, казалось, бесконечной депрессии последний гвоздь. Гвоздь назывался "Вальмон". Не могу сказать, что я люблю костюмные постановки из жизни давно прошедших эпох. И если бы такой фильм попал ко мне в руки сейчас, я бы, наверное, просто не стала бы его смотреть. Но тогда за репертуар моего домашнего кино отвечала сестра, в видеопрокате было слишком мало фильмов, чтобы Катька могла выбирать - в итоге мне приходилось смотреть то, что есть. И я не пожалела. На экране я увидела себя дважды - вначале меня звали Сесиль, и это была та я, которую забрал в жены Олег Павлович, та, которую возил на "Паджеро" Никита и с которой болтала ни о чем Елена Олеговна. Потом появилась та я, которой я хотела быть, но не знала как - разумеется, маркиза де Мертей. Почему-то я с самого начала поняла, что Вальмона убьют, и виновата в этом будет маркиза. Когда Колин Ферт перевернул ванну, в которой сидела Аннет Бенинг, я увидела на экране себя после смерти Олега Павловича. Что маркиза отомстит - это у меня сомнений не вызывало. И когда фильм закончился, перед телевизором сидела уже не та Ника, которая существовала двумя часами раньше, а совсем другой человек (на самом деле, конечно, я была та же, но в тот момент мне так казалось, как в мультике - "Не Леопольд, а леопард"). Времени было - полтретьего ночи, я пошла к родителям, разбудила их и сказала, что поеду учиться в Красноярск. Учиться - потому что надо взрослеть. А раз надо - значит, будем взрослеть, ничего другого не остается. Взрослеть и становиться сукой.
...
"Золушка" (часть четвертая)
"Золушка" (часть пятая)
"Золушка" (часть шестая)
