- Индийская кукла в "Щелкунчике" в постановке Юрия Николаевича Григоровича – это танцующая пара, мужчина и женщина, и я танцевал мужскую куклу. А что касается женской роли – это Злая Фея Карабос в "Спящей красавице". Это было замечательно – хорошая роль, яркая, интересная с драматической точки зрения, музыка гениальная – Петр Ильич Чайковский. Меня ничуть не смущало, что это женская роль – это же театр. Я, конечно, не амплуа травести, но у меня вообще широкое амплуа, мне в этом смысле повезло: я танцевал и ведущие вторые роли (не принцы, я вообще не классический танцовщик, я ведущий характерный танцовщик). Если брать известные в балетной классике примеры – то это Тореодор в "Дон Кихоте", Лесничий в балете "Жизель", Дроссельмейер в балете "Щелкунчик". И не только Индийская кукла, но еще и Король мышей. "Легенды о любви" в постановке Юрия Николаевича Григоровича – там я Визирь, я там сыграл еще Незнакомца. - А когда вы танцевали Бога Нила, приходилось погружаться в культуру Древнего Египта?
- Да нет, что вы, не так глубоко. В таких ролях, как Дроссельмейер, надо понимать, кто ты, что ты – и драматургию самой роли. Из таких вот драматических ролей ближе всего, конечно, спектакль "Анюта", который был поставлен на сцене Большого театра. Я танцевал роль, которую сам Вадим Викторович Васильев танцевал – Петра Леонтьевича, отца Анюты. Не то чтобы самая близкая, но по сути своей драматической близка. Там лексики такой танцевальной не так много, сколь много надо паузу держать – что самое трудное, как известно, в драматическом спектакле, а тем более в балетном, при определенном темпо-ритме. В "Анюте" надо показать переживание: начинается спектакль с прощания, отпевания жены в церкви, у гроба. Вот попробуйте войти сразу в предлагаемые обстоятельства – когда ты потерял близкого человека, от которого у тебя осталась дочь и двое сыновей. Эта роль вообще ближе к драматическому театру, этим она мне и нравится.
- А почему тогда вы предпочли балетный театр драматическому?
- Отвечу, наверное, банально: я родился в семье, которая является начиная с деда династией. Поэтому мой путь был условно предопределен. Конечно, я мог бы радикально измениться, заняться каким-то другим делом. Думаю, скорее всего, я бы все равно занимался творчеством, потому что семья творческая: и бабушка, и дед, и мама – все. Просто в детстве я был ребенком активным, спортивным. Во дворе с мальчишками играл – а как без этого? И с крыш прыгали, и с подшипниками делали "каталки".
- Как же артисту – ноги не беречь?
- Конечно, хотелось танцевать, как в ансамбле деда, как мама, как папа, как бабушка. Но в профессию-то я пришел уже будучи лет девяти. Официально в десять в хореографическое поступают. Сейчас, конечно, есть хореографические курсы, когда можно и с пяти, и с семи. Цирковые семьи вообще, вы знаете, с младенчества приводят своих детей на манеж – чтобы страха не было – как акробаты, например. В данном случае – я еще ходить не начал, а меня уже приносили в репетиционный зал, сажали, и я смотрел репетиции.
- Вы сопротивлялись?
- Наоборот – как может быть скучно в такой атмосфере творческой, где танцы народов всего мира! Где музыка! Ансамбль Моисеева – и теперь уже имя Игоря Моисеева – это отдельное совершенно, и место, и коллектив, и само творчество, и репертуар, и музыка уникальная – это палитра всего мира! Все вокруг с этим связано, это было для меня абсолютно естественно.
- Балетные постановки – это всегда определенный рисунок. Приходилось ли когда-либо его нарушать?
- Казусов была масса – все мы живые люди, и все, что происходит с нами за стенами театра – та же жизнь, все те же проблемы, все та же страна. Все, что мы должны, выходя на сцену, оставить – все проблемы, все свои болячки – все выходит на третий-четвертый план, и на сцене ты должен включиться и работать. Все бывает – и температура, и настроение, кто-то расстроил, кто-то обрадовал, что-то предвкушаешь – встречу или следующий проект, учишь роль. Жизнь – она и есть жизнь, она влияет эмоционально и физически на тебя. Всякое бывало: и падали, и из положения упав на сцене надо было найти выход, как-то красиво встать, чтобы никто не догадался об ошибке, чтобы самому не выключиться из роли. Если ты не специально это сделал, никаких выговоров быть не может. Много людей известных падало, и балерин роняли.
- А вы роняли балерину?
- Нет, слава богу, не доводилось. Но были столкновения на сцене, когда падали оба. Смешно, конечно. Коллеги реагируют больше всего. С удовольствием в голос за кулисами смеются – на сцене, конечно, надо быть в роли, в музыке, в моменте, держать лицо. Всего и не расскажешь сразу.
Как русские танцуют, естественно, никто так не танцует. Одни и те же названия – "Лебединое озеро", "Щелкунчик" - во многих странах. Но никто не передаст так эмоционально музыку Чайковского, как русские. Надо здесь родиться, надо это пережить, надо в этом "вариться". Я не возьму чисто национальное, конечно – у нас, если вы помните, в Советском Союзе понятия "русский" и "советский" синонимичны. Да, был пятый пункт в анкете. Но русский – это человек, который прожил в этой атмосфере, в этом уникальном синтезе - и плохом и хорошем одновременно. И самая в одно время читающая была страна, и самая прогрессивная, и самая застойная – одни крайности. Мы либо любим – взасос, до конца, либо ненавидим – так, что готовы уничтожить. А середины у нас нет. От этого вот эмоциональность такая.
- А как в других странах танцуют?
- Танцуют по-разному, преломляя через свой культурный слой, свою эстетику. Допустим, американский и английский юмор интернациональны. А есть одесский юмор, который понятен только нам. Не переведешь американцу одесский юмор – тебя не поймут. И он мне ближе: я с Михаилом Михайловичем Жванецким знаком еще с самого начала 80-х.
- Бабеля, наверное, любите?
- Не могу сказать, что я настолько романтик. Но что-то в этом есть такое личное. Просто я вырос волею судьбы в Крыму – бабушка построила там дом. Там был свой мир, творческо-художественный, писательский. Ведь Коктебель – это Максимилиан Волошин, это Цветаева. Маленький был, меня Мария Степановна Волошина – жена Максимилиана – даже учила играть на фортепиано.
- То есть вы владеете фортепиано?
- Владел в то время. Сейчас, к сожалению, не сложилось, но в хореографическом училище предмет был обязательный, мы все играли, это нормально. Это же балет – необходимо знать музыкальную грамоту.
Слух есть – а он отвечает за коммуникабельность. Так что языки, например, мне даются очень неплохо. Сейчас практики нет, но я свободно говорю на испанском, английский у меня разговорный – в силу того, что я путешествую. Французский – в меньшей степени, хотя вся профессиональная терминология на французском.
- Есть такое понятие – языковая личность, когда человек, изучающий язык, не только познает его грамматику и словарный запас, но и "примеряет" на себя чужой менталитет. Как насчет этого?
- Насчет менталитета не знаю, но в силу профессии автоматически вживаешься в образ. Я ездил в Лондон по личным делам, давал в студиях мастер-классы. Это была головная боль, потому что все надо было объяснять на чужом языке, полностью перестроиться. Сложно, но через две недели я уже вошел в ритм. Помогает очень здорово язык жестов: ты же не можешь показать балет сложа руки, все равно объясняешь – эмоционально, интонационно.
В этом плане балет как искусство хорош. В данном случае я не разделяю радикально классический балет и какое-то более новое направление – стилизацию, неоклассику, не беря уже отдельные стили – контемпорари и модерн, школу Марка Грэма. Или Жакаж – француз, который любит раздевать артистов догола – эксперименты, видимо, уместные и удобные – в определенной атмосфере, с определенными зрителями. Каждый художник имеет право высказать идею.
- И на интерпретацию?
- Да, и на интерпретацию – вопрос в том, насколько убедительно. В последнее время для меня не очень понятно вот что: когда берут одно и то же название – допустим, "Лебединое озеро" с музыкой Чайковского – и делают свою версию. Зачем трогать то, что уже сделано гениально до тебя? Переделывать - неблагодарное дело, особенно переделывать то, что до тебя сделано гениально и это признанно. Назови "Лебединое озеро" как-то по другому, найди другую музыку, не надо переплевывать – надо выразить себя в чем-то своем.
- В чем тогда отличие театра РНБТ от Большого?
- Во всем. Отличие в самом составе. Между двумя лучшими театрами – Мариинским (или Кировским) и Большим – всегда было творческое соревнование. И это соревнование, кстати, тогда шло только на пользу – кто интереснее, кто качественнее. Но все же лучшие люди со всей страны приглашаются в Большой театр. Он отличается от всех театров в мире вообще – он уникален.
Мы ни в коем случае не пытаемся составить ему конкуренцию – мы просто берем то лучшее, что можно взять оттуда из редакции балета. Я, например, вырос на репертуаре Большого театра – сейчас 27-й сезон у меня закончился в нем. Так как я был ведущим характерным танцовщиком, я перетанцевал все балеты и очень много ролей в каждом. Допустим, в том же "Щелкунчике" я был и Солдатиком, и Королем мышей, и куклами, и Дроссельмейером – и Золотой век, и Раймонд, и Факир, который идет через весь спектакль, и танец с барабанами – дивертисмент, номер этот индусский. Я же был и Брамином. Я знаю балет со всех сторон. Поэтому лучшее надо взять из Большого театра.
- Каким образом подбирался репертуар?
- Все хотят видеть качественный русский балет: знаменитое "Лебединое", знаменитую "Спящую", "Жизель", "Дон Кихот", "Щелкунчик" - кристмас-тайм во всем мире теперь не проходит без "Щелкунчика". Еще, спасибо Михаилу Леонидовичу Лавровскому – сыну знаменитого Леонида Лавровского, главного балетмейстера Большого театра, мы сделали свою версию "Ромео и Джульетты". Мне приходится иногда выручать свой же коллектив и выходить в роли Тибальта. Но для меня не самоцель выходить в ролях в своем коллективе, потому что я считаю, что достаточно себя выразил в Большом театре – наоборот, надо учить молодежь и передавать свой опыт.
- Вы же Заслуженный артист РФ, у вас орден второй степени "За заслуги перед Отечеством", вам бы уже на лаврах почивать!
- Нет, почивать на лаврах не мой случай. Во-первых, фамилия всю жизнь не дает останавливаться, во-вторых, такой характер: у меня масса увлечений и хобби. Я отдыхать-то не умею по-хорошему. Для меня неделя отдыха – это трата времени. Ничего не делать не могу. Сейчас у меня маленькая дочка – ей год и месяц – очередной стимул жить, быть, зарабатывать, чтобы дать образование, чтобы вырастить человека с широким кругозором. Дети сейчас очень интересные. У меня старшему сыну 21, а дочке год – это два поколения, это совершенно другой ребенок, колоссальное идет временное сжатие. Она берет материал слету. Ты ей один раз расскажешь – все понимает годовалый ребенок. Я вспоминаю Игоря, сына, 21 год назад – это тормоз по сравнению с дочкой. Все мы, конечно, с разными задатками, так что это все индивидуально.
- А каких артистов вы берете в театр?
- Критерий не то что "идеальный", но в артисте – проецируя через себя – мне очень важно отношение к профессии. Это самое основное. И неразрывно связано с человеческими качествами. Сцена уникальна тем, что на ней не спрячешься ни за костюмы, ни за родственников, ни за кого. Сцена – рентген, она не прощает. Видно сразу, кто ты - плохой-хороший, злой-добрый, скупой-щедрый. Все человеческие качества сцена утрированно показывает. Поэтому я считаю, что мне повезло на хороших, интересных, творческих людей. Хотя и обманывали в свое время – был очень доверчив, но жизнь учит, лечит. Слава богу, пока не калечит. Но уроки в свое время хорошие преподносила.
Поэтому наш коллектив отличается удивительной творческой атмосферой. Если человек относится плохо к своей профессии, начинает дурака валять, позволять себе какие-то лишние фантазии на сцене или в разговоре с артистами, а тем более в общении с руководством, мы с ним очень быстро прощаемся. Даже если он будет суперталантливый на сцене. Это должна быть команда единомышленников и по духу, и по профессии, и по воспитанию.
- А что у вас интересненького на Летних сезонах?
- У нас хорошая девочка танцует "Лебединое озеро" - Оксана Бондарева. Талантливая актриса, в ней заложен потенциал очень интересный. Надо, конечно, работать и развивать, но она очень технически крепкая, молодая. Балет - искусство молодых, это один из основных принципов, потому что зритель пришел и хочет увидеть молодые лица, эмоциональные, красивые, артистичные.
- Может быть, это просто запрос времени?
- Время всегда было такое, только люди меняются. Конечно, если взять не только нашу профессию – но художественную гимнастику, другие спортивные области – и сравнить, в каком возрасте были первые чемпионы и какие уникальные трюки выполняют сейчас девочки в 11-12 лет.
- А вы себя к какой-то творческой больше сфере относите или к административной?
- Я с удовольствием занимаюсь тем, чем я занимался, а сейчас приобретаю опыт административный. Как руководитель можешь общаться с артистами совершенно с другой стороны – как работодатель, как худрук. Повезло артистам государственного театра, за которых все думают: твое дело - заниматься только профессией. А я учусь, наблюдаю и занимаюсь.
- Вы себя в новом амплуа попробовали!
- Да, у меня такое новое амплуа непривычное – надо со всех сторон знать театр, создавая его с нуля и доводя до определенного уровня. Нас теперь знают во всем мире, мы всюду были дважды-трижды, у нас десятилетний контракт с Китаем. Были в Японии, Австралии, Южной Корее, Гонконге. Я Америку люблю, потому что много друзей детства в свое время туда уехали. Хорошо там, где много друзей! А театру по эмоциональной отдаче и приему лучше всего в Японии. Уникальная страна - с замечательной едой, с техническом прогрессом, и чистота, и отношение, и пунктуальность – профессиональный подход во всем. От этого только получаешь удовольствие.
- А чем вам РАМТ приглянулся как сценическая площадка?
- Мы не были особенно вольны выбирать. Алла Маратовна Немодрук, продюсер проекта Летних балетных сезонов, с 2003 года успешно работает с нами – она предложила этот театр. Трудно придумать более удачный выбор в Москве, чем на Театральной площади. Это самое центральное место. А пространство было обживать непросто. Сейчас театр, конечно, обновился, сделал ремонт – и сцену, и свет привели в порядок: 8 лет назад он был в грустном виде. Сейчас сцена хорошая, администрация замечательная – и директор, и постановочная часть. Мы друг друга столько лет знаем, нам повезло во всем: спрос есть, люди приходят именно на наши спектакли.
Кстати, ходит очень разная публика. Мы всех слушаем и принимаем во внимание их замечания, стараемся исправиться. Маститые балетоманы, которые видели массу редакций спектаклей, искушенный народ, приходят и критикуют, вспоминая еще первые спектакли. Приходят такие, как Вадим Гаевский, Анатолий Уваров. Я многих помню – даже тех, коих нет в живых уже. Люди сведущие, эрудированные. Но наша задача – чтобы человек посмотрел спектакль и понял все без программки. Для меня в данном случае идеал – мой дед, потому что у него в программке было всегда написано только название танца и страна – и все понятно без синопсиса, либретто: и сюжет, и эмоциональное переживание. Это вот и есть академическое искусство, это высочайший профессионализм. Наша задача в этом и заключается.
