"Золушка" (часть первая)
"Золушка" (часть вторая)
"Золушка" (часть третья)
...
XX Сумку с моими вещами (кажется, только теми, с которыми я три года назад ушла из дома) мне тоже привез Никита. Школьный аттестат был среди вещей, но я вспомнила о нем только в Красноярске - а тогда я просто взяла эту сумку и еще одну, с картошкой (мамин подарок!) - и пошла на станцию. Через два дня была в Красноярске - Светка Чечетова, одноклассница, с которой мы когда-то дружили, и которой я на правах жены авторитета год назад дала денег на поступление в колледж, жила в общежитии и, наверное, не ждала меня, но мне казалось, что мне она будет рада. Мне вообще нравилась Светка. Светка мне действительно была рада, правда, после приветствий мне пришлось выслушать лекцию, во-первых, о том, как больно обжигаются в жизни те, кто хочет получить все и сразу, не имея на это "все и сразу" никаких моральных прав, и во-вторых - о том, как ей тяжело будет договориться с комендантом о том, чтобы я могла жить в ее комнате, по крайней мере, до поступления в колледж. Я слушала, не перебивая. В конце концов, должен же и у Светки быть если не звездный час, то хотя бы такие пятнадцать минут, в которые она может почувствовать свою власть над таким никчемным человеком, как я. Я так и произнесла это мысленно - "никчемный человек", - а потом так же мысленно стукнула себя по губам - не гневи Бога, сучка. Ты сильная, красивая, умная, талантливая, молодая, и тебе должна быть насрать на то, что говорит эта убогая, по какому-то недоразумению считающаяся твоей подругой. Слушай, но перебивай - но и не верь ей. И не бойся. И не проси. XXI В колледж я, конечно, поступила. Бывшее музыкальное училище, которое закончил знаменитый Дмитрий Хворостовский, встретило меня, может быть, не очень гостеприимно - зато впервые в моей жизни на карте всего сущего появилось место, о котором я могла сказать, что заслужила его - не по праву рождения и не по прихоти старого бандита, а собственным трудом и талантом. Особого таланта, впрочем, не требовалось - общеобразовательных дисциплин на первом курсе было гораздо больше, чем собственно музыки, и я, по большому счету, всего лишь наверстывала то, что упустила, бросив школу в шестнадцать лет. Ну и осматривалась в новом городе, конечно. Красноярск - странный город. Вроде большой и местами даже красивый, но жить в нем решительно невозможно. Может быть, конечно, я так думаю потому, что жизнь в этом городе ассоциируется у меня со Светкиной общагой, сорока рублями постоянно задерживаемой стипендии (денег не было даже на маршрутку, и каждая поездка в колледж оборачивалась таким спектаклем - ловишь машину, вместо оплаты назначаешь водителю свидание, а потом стараешься не попадаться ему на глаза, потому что никуда, конечно, не пришла) и бомж-пакетами (китайской быстрорастворимой лапшой по четыре рубля за пачку, главный мой в то время деликатес) - черт его знает. Надо съездить, проверить, но как-то не тянет. XXII Там же, в Красноярске, в моей жизни, между прочим, появился удивительный человек, с которым мы дружим до сих пор, хотя никаких логических объяснений этой дружбе, по большому счету, не существует. Просто в тот период он оказался, пожалуй, единственным ярким пятном на удручающе сером фоне моей тогдашней жизни. Я говорю - "ярким", хотя, конечно, правильнее говорить - "цветным". То есть голубым. Те, кто ни разу не был в Красноярске, может быть, удивятся, но в этом городе гомосексуалисты - есть. Это вообще большой культурный город, в котором при желании можно найти все признаки полноценной жизни - от очень хороших художественных выставок до вполне столичного уровня джаза. Но джаз и выставки - это не для тех, кто ест китайскую лапшу из пакетика. Собственно, по этой причине (давайте назовем это обстоятельство "фактором лапши") и геев в кругу моего общения не было как таковых. Не было до тех пор, пока вдруг не появился Масик. По паспорту он, очевидно, когда-то был Максимом. Но паспорта я у него никогда не видела (и не удивлюсь, если узнаю, что у него никогда и не было паспорта), а сам себе он выбрал имя Максимилиан - разумеется, кроме него самого этим именем его никто никогда не называл, вот и я и в жизни называю, и на этих страницах буду называть его Масиком. Познакомились мы новогодней ночью 2000 года - по телевизору от престола отрекался Борис Николаевич Ельцин, а на столе в квартире чьих-то (не помню чьих) родителей на улице Розы Люксембург стояло несколько баночек шпротов, большая миска с достаточно жутким салатом из консервированной кукурузы и сухариков "Три корочки" (ну и слоновьей дозы "маенэзика", конечно) и пять больших бутылок какой-то дешевой водки (шампанское? Какое шампанское?), а вокруг стола сидела та неприкаянная часть нашего курса, у которой то ли по безденежью, то ли по одиночеству не было и не могло быть других планов на эту ночь. Кроме нас, будущих профессиональных музыкантов, за столом сидело и некоторое количество посторонних граждан - очевидно, чьих-то друзей, настолько же неприкаянных, как и мы сами. Как и полагается такого рода публике, эдаким ничьим друзьям, все эти люди были очень несимпатичными, и я очень рада, что ни с кем из них, кроме собственно Масика, с тех пор я не виделась и, надеюсь, не увижусь. Масик (некрасивый парень лет на пять старше меня) же с самого начала привлек мое внимание - как и полагается при первом знакомстве, - своей одеждой. Во-первых, на нем был неприлично розовый свитер. Во-вторых, на нем были явно женские джинсы. И в-третьих, на нем были очаровательные полосатые (в розовую и черную полосочку) носки. Конечно же, кто-то из присутствовавших немедленно обозвал Масика пидором, но то ли потому, что водку еще не открывали, то ли потому, что публика за столом сидела относительно приличная, ни драки, ни даже скандала за этим не последовало, кто-то (да чуть ли не сам Масик) рассказал пару анекдотов про гомосексуалистов, а потом вообще сменили тему - бугагирование тем и хорошо, что бесконечно долго бугагировать над одним и тем же очень сложно, потому что неинтересно (наверное, нужно пояснить: "бугагировать" - это от слова "бугага", что-то вроде "ха-ха-ха" в переводе на постпадонковский интернет-сленг. Когда-то были "падонки", которые коверкали русские слова, в том числе матерные, и сами по этому поводу изрядно веселились, потом мода на "падонков" стала настолько массовой, что подобного рода филологические эксперименты по умолчанию превратились в запредельную пошлость, и, когда выражения типа "афтар жжот" зазвучали в эфире юмористических телепередач, наиболее продвинутая часть бывших "падонков" превратилась в "бугаганов" - эдаких интернетовских "лордов байронов", которые всех презирают и над всем иронизируют; понятно, что та компания не знала слов "бугаган" и "бугагировать", но, мне кажется, это слово очень точно к ней подходит). Впрочем, с Масиком меня познакомил совсем не розовый свитер. Уже потом, под утро, когда кто-то побежал за новой водкой (и, забегая вперед, сообщу - удивительное дело! - сумел купить еще пять бутылок, это в новогоднюю-то ночь) - бессвязно болтая с кем-то о чем-то, я вдруг произнесла имя Олега Павловича (в трезвой жизни я старалась не трепать его всуе - ну так на то она и трезвая жизнь). Масик сидел в другом углу комнаты, болтал с кем-то о чем-то своем, но вдруг, услышав это имя, буквально перелетел через всю комнату ко мне, и, препотешно дрожа, спросил меня: - Ты знала Олега Павловича? Я ответила, что да, знала. Масик моментально протрезвел, пожал мне руку и спросил: - Так как, говоришь, тебя зовут? Потом Масик объяснил мне, что если человек знался с Олегом Павловичем (а также еще с несколькими гражданами, имена которых мне ни о чем не говорили, запомнилось только прозвище "Брюква", которое, по словам Масика, носил кто-то из его покойных знакомых), то для Масика это - самая убедительная рекомендация, и такого человека он готов считать своим ближайшим другом на веки вечные. Непередаваемая интонация (которую только врожденная политкорректность не позволяет мне назвать пидорской), с которой он произносил эти слова, изрядно меня рассмешила, при этом сам рассказ Масика, пожалуй, заслуживает отдельного пересказа. Но вначале я на всякий случай должна еще раз уточнить, что все - только с его слов. XXIII Когда-то Масик жил в Новокузнецке и уже в старших классах средней школы ступил на скользкую дорожку бандитской жизни. Понятно, что его роль в криминальной жизни Кузбасса в силу молодости лет была достаточно скромной, но бандитом он себя называл, имея на это полное право, а уж после полутора лет в колонии для несовершеннолетних, в которую он попал по какому-то до неприличия пустяковому делу (буквально - кража гуталина из взломанной палатки чистильщика обуви на городском рынке) и вовсе превратила его в настоящего, как он сам себя называл, "жиган-лимона", и уже после первой (она же последняя) ходки он, опять же - по его словам, решал разные "реальные вопросы", о которых, впрочем, даже годы спустя предпочитал не распространяться (подозреваю, что просто потому, что не смог придумать ничего более-менее правдоподобного, тем более что сам по себе Масик всегда отличался исключительной болтливостью). Шли годы, Масик рос по карьерной линии в рядах "новокузнецких", терроризировавших к тому времени значительную часть Западной Сибири и часть Восточной Польши, потом женился на местной раскрасавице, потом купил себе "бэху" и зеленое пальто, жена ждала ребенка, все складывалось замечательно, а потом в Новокузнецк приехали какие-то люди из Белоруссии, что-то там не поделившие с "новокузнецкими" и персонально с Масиком, и прямо у подъезда собственного дома, когда Масик (тогда еще, видимо, все-таки просто Макс) вместе с женой шел к машине, на него напали какие-то неизвестные вооруженные люди. Со времени нашего знакомства эту историю я слышала от Масика раз, может быть, двести. Каждый раз она дополнялась какими-то дополнительными, иногда противоречащими друг другу подробностями. Каждый раз, когда Масик об этом рассказывал, его большие глаза заметно увлажнялись - но каждый раз он сдерживался от того, чтобы не разрыдаться. Я пересказываю эту историю в ее канонической, то есть наименее цветистой версии. Только факты - правда, и те со слов Масика. Итак. Пятиэтажка, в которой жили Масик с женой, стояла перпендикулярно дому с гастрономом на первом его этаже. С задней стороны этого дома постоянно толпились какие-то грузовики с хлебом, молоком и так далее. Свою Машину Масик парковал тоже именно с этой стороны - там было больше места. И вот когда Масик и его жена подходили к Масиковой "бэхе", из фургона с надписью "Мясо" выскочили двое в масках с автоматами. Что было дальше, Масик рассмотреть не успел - жена (в прошлом - профессиональная легкоатлетка, с реакцией у нее было все гораздо лучше, чем у недотепы Масика) заорала "Ложись!", прыгнула на него, и супруги повалились в грязный сугроб. Выстрелы Масик слышал - хотя, может быть, это были не выстрелы, а шум в голове при падении, но когда - всего через несколько мгновений! - он сумел привести свои чувства в порядок, то его жена была уже мертва. А когда он встал, фургон "Мясо" стоял пустой, и никаких бойцов с автоматами во дворе уже не было. Похоронив жену, Масик с остервенением включился в большую криминальную войну между местными и приезжими бандитами, начавшуюся, как оказалось, как раз с того нападения во дворе. В городе свистели пули и гремели взрывы, городское кладбище разрасталось, как во время эпидемии чумы; под песню Евгения, между прочим, Кемеровского "Братва, не стреляйте друг друга" суровые мужчины в новокузнецких ресторанах пили, не чокаясь, и никто не знал, чем все это кончилось. Кончилось все победой местных, но Масика в городе к тому времени уже не было. Потому что однажды, чуть ли не на очередных поминках, Масик сказал своим коллегам: - Пацаны, делайте со мной, что хотите, но я, по ходу, становлюсь пидорасом. XXIV Пацаны, конечно, удивились, но прежде чем что-то делать с Масиком, решили выслушать его историю. И, очевидно, не пожалели, потому что история и в самом деле была замечательная. Оплакав жену, Масик долго не находил себе места, успокаиваясь перестрелками с нехорошими пацанами из Белоруссии и достаточно беспробудным пьянством. Однажды утром, когда учащаяся молодежь мигрировала от остановок общественного транспорта к своим учебным заведениям, у стен железнодорожного ПТУ он встретил свою жену. Жена была одета в толстовку с портретом Курта Кобейна, высокие ботинки и очень грязные джинсы. Над верхней губой жены предательски проклевывались нежные черные усики. Жену звали Игорь, и было ей девятнадцать лет - на два года меньше, чем той, которую застрелили во дворе Масиковой пятиэтажки. В это можно верить, а можно не верить, но Масик встретил юношу, похожего на его покойную жену так сильно, как будто этот юноша и есть его жена, зачем-то переправившая себе паспорт и поменявшая пол. Масику показалось, что он сходит с ума. Несколько следующих дней он посвятил оперативной работе и очень скоро знал об этом Игоре все - что он приехал из Киселевска, где у него живет одинокая пьющая мама и младший брат с ДЦП, учится (Игорь, а не брат - смайлик) в ПТУ, живет в общежитии, в свободное от учебы время подрабатывает курьером в местном выпуске газеты "Из рук в руки" и играет на барабанах в панк-группе "Лето". Еще вроде бы у Игоря есть девушка Аня, но она его недавно бросила, и потому его сердце свободно. Масик достал несколько записей этого "Лета". Послушал, превозмогая тошноту, ничего не понял, но, когда пришел на репетицию группы, сумел аргументированно объяснить, что он является давним поклонником этого коллектива и готов предложить свои безвозмездные услуги по охране музыкантов. Музыканты не поняли, в чем здесь подвох, но отказать Масику не смогли. С того дня он стал полноценным участником группы, почти администратором, и даже иногда, хотя сам не шиковал, помогал ребятам деньгами. Подружился со всеми, в том числе и с Игорем, но о причине своего интереса к этому юноше так никому и не сказал - стеснялся. Объяснение произошло, может быть, через месяц - в день рождения жены. После очередной репетиции Масик сказал Игорю, что хочет пригласить его к себе - посидеть, помянуть, - Игорь удивился, что Масик зовет его одного, но согласился. Дома Масик показал Игорю фотографии покойной супруги - удивительно, но парень не узнал на этих фотографиях себя, хотя Масик говорит, что они действительно были феноменально похожи друг на друга. Потом выпили. Потом Масик начал к Игорю приставать, тот попытался сопротивляться, а потом что-то произошло (Масик клянется, что это не было изнасилованием!), и Масику удалось переспать с бывшим натуралом Игорем. А на следующий день Игорь переехал из общаги к Масику. Пацаны, которым Масик все это рассказывал, слушали его, что называется, с открытыми ртами. Потом кто-то, как и полагается, произнес - "Братуха, так ты чо - пидовка, да?" - и Масику показалось, что сейчас его, наверное, убьют. Но убивать Масика пацаны почему-то не стали, и, хотя прямого одобрения он не встретил, все бандиты, сидевшие за столом, сошлись во мнении, что раз у человека приключилась такая шняга, то сердцу не прикажешь, и единственное, о чем они его просят - это немедленно уехать из Новокузнецка, потому что зашкваренность - такая штука, которая влечет за собой серьезные репутационные риски, а своей репутацией пацаны дорожат. Жать ему на прощание руку никто не стал, но с переездом и с обменом квартиры пацаны Масику помогли, и уже через неделю он и Игорь жили в Красноярске. Через, может быть, полгода совместной жизни Масик окончательно убедился в том, что сходство юноши с его покойной женой - только внешнее, а душой Игорек остается педерастом в самом плохом смысле этого слова. В какой-то момент Масик собрался с силами и выгнал сожителя из своего дома. Что стало с ним потом, Масик не знает, да ему это и не интересно. С самим же Масиком после переезда в Красноярск случилось вот что. Связей в местном криминальном мире у него никаких не было, да он на них, строго говоря, и не рассчитывал - в России девяностых, особенно в азиатской ее части, гей и бандит были трудносочетаемыми качествами. Не умея ничего делать, Масик каким-то образом сумел устроиться лаборантом в какое-то чахлое тракторостроительное НИИ, чем-то там непонятным за копейки занимался, попутно осваиваясь в красноярской гей-тусовке. К моменту нашего знакомства он уже был заметной персоной в этом сообществе и примыкающей к нему богеме, частью которой по месту учебы, очевидно, могла считаться и я. По своему криминальному прошлому Масик не тоскует, но понятий не чужд, и девушка покойного Олега Павловича, как уже было сказано, для него - по определению родной и близкий человек. "Поэтому, Ника, вот тебе мой телефон, звони в любое время суток". XXV Я действительно позвонила ему через несколько дней, под Рождество. Мы бродили по заснеженной набережной Енисея, поднимались на Караульную гору к часовне Великомученицы Параскевы, очень мило болтали, и Масик жаловался мне на какие-то неурядицы из своей жизни, которых, как оказалось, у него было очень много - то голодная соседская кошка заберется к нему через балкон, а ему будет нечем ее кормить, и поэтому придется отвлекать ее разговорами, - то какая-то местная суперкрасавица влюбится в него, а он будет стесняться сказать ей, что после смерти жены поддерживает отношения только с мальчиками. Мне было настолько интересно его слушать, что до какого-то момента я даже не задумывалась о том, правду ли он говорит, а потом - это было уже весной, - в моей голове что-то щелкнуло, и я сказала себе - погоди, мол, ну ведь не бывает таких людей, которые после гибели любимой жены становятся гомосексуалистами, потому что встречают юношу, похожего на покойную жену. Когда я об этом задумалась, мне стало страшно - я вообще боюсь тех, кто меня обманывает. Но, очевидно, я слишком хорошо отношусь к Масику и совсем не могу его бояться, и потому рассудила я так - даже если он рассказывает про себя неправду, то он не лжец и не обманщик, а фантазер и даже поэт (для того, чтобы быть поэтом, необязательно писать стихи). Тем более не факт, что он про жену и про свое криминальное прошлое все придумал. Вдруг на самом деле так все и было?
