30 января легендарному режиссеру Леониду Гайдаю исполнилось бы 80 лет. Сегодня о нем вспоминает супруга — актриса Нина Гребешкова. Она говорит, что в ухаживаниях Леня напоминал своего Шурика из "Кавказской пленницы". А однажды, когда Нина хотела бросить Гайдая, он сказал: "Если ты уйдешь, я погибну". Воспоминания Гребешковой о муже публикует еженедельник "Аргументы и факты":
- Каждый вечер провожал меня домой после занятий и репетиций, мы шли через всю Москву. Я совершенно случайно узнала, что после этого он уже не успевал на последнюю электричку. Приходилось ночевать на вокзале, а утром он как ни в чем не бывало приходил на занятия.
И вот однажды он сказал: "Слушай, ну что мы все ходим, ходим? Давай поженимся". Гайдай все время тонко шутил, поэтому я и эти слова тоже восприняла как шутку. Говорю: "Да ты что? Ты — длинный, я — маленькая. Будем как Пат и Паташон? (Мой рост — 1 м 50 см, а Гайдая — 1 м 84 см)".
Леня отвечает: "У меня отец высокий, мама маленькая, и он ее на руках носил. Большую женщину я не подниму". — "Ну, если ты меня будешь на руках носить, давай".
Когда я вышла за Леню замуж, мы стали жить у моих родителей в 23-метровой комнате. Посередине стоял огромный шифоньер, по одну его сторону — мы с Леней, по другую — мама с отцом, а за шторкой братья спят — подставляют к маленькому дивану скамейку, и получается диван большой.
Я была на съемках в Алма-Ате, когда узнала, что беременна. Вернулась в Москву, говорю Лене: "Я тебе привезла подарок. У нас будет ребенок". Нашу дочку Оксанку Леня безумно любил и очень ею гордился, но больше детей не хотел. Считал, что главное — это работа. Все остальное — приложение.
У нас был один момент, когда я сказала: "Лень, все. Я устала. Больше не могу. Все на мне. Ты занимаешься творчеством, тем, что тебе интересно. А я, как вол, везу весь дом, Оксану. Я уезжаю к маме". Он молчал, молчал… А потом тихо так говорит: "Ну как же ты не понимаешь: если ты уйдешь, я погибну"…
Цветы Гайдай мне дарил каждое воскресенье. Охапок не было, но три цветочка, один — обязательно. А однажды пришел без цветов. Я: "А где цветы?" Он грустно: "Нинок, я очень старый?" — "Какой ты старый, что за ерунда". — "Я на рынке подошел к одному грузину или азербайджанцу, спросил, сколько стоит роза.
"Три рубля". Я пошел дальше — может, подешевле найду. И вдруг этот старик мне вслед кричит: "Отец, я уступлю". Я посмотрел на него — он такой старый, седой. Думаю: "Какой же я ему отец?" Я так расстроился и из-за этого не стал покупать цветы…"
Леня мне пару раз говорил: "Все, не буду больше снимать комедии. Это так тяжко. Возьму мелодраму". А потом через какое-то время: "Господи, люди так тяжело живут. Пусть посмеются"…
Однажды Гайдай в финале "Бриллиантовой руки" "приклеил" атомный взрыв, чтобы спасти картину.
- Романов, который главным был в Госкино, говорит: "А это что такое?" — "Все предыдущее было сказкой, это пародия. А это — жизнь. Но я не указываю, где это, может, это американцы в Хиросиме. Это наша современность". — "Но это ни с чем не вяжется. Ну ладно, у вас там и бутылки, и проститутки, пусть они остаются. Но отрежьте взрыв". Леня отвечает: "Не-ет. Это принципиально". — "Тогда на полку картину".
Леня приходит, рассказывает мне все. Я в шоке: "Лень, зачем ты приклеил атомный взрыв? На черта он тебе?" — "А он мне не нужен. Пусть они подумают: зачем он приклеил взрыв?" Через три дня Гайдай говорит директору картины Ашкенази: "Поезжайте в Госкино, скажите, что я скрепя сердце согласился отрезать взрыв". Оказалось, что это была Ленина хитрость. Так он спасал собственное дитя…
- Леня умер у меня на глазах. У него началось воспаление легких — они наполнялись жидкостью, ему делали откачку. Я ночевала в больнице. Раз в три-четыре дня уезжала домой, ночью стирала пижамы — Леня очень потел, и утром опять ехала к нему. Постепенно он стал поправляться. В один из вечеров говорит: "Ты сегодня поедешь домой?" — "Да, только накормлю тебя ужином".
Было шесть часов, а ужин в половине седьмого. Леня читал газету и вдруг закашлялся. Я подбежала к нему: "Не напрягайся, откашляйся". И вдруг он у меня на руках обмяк. Я: "Ленич, Ленич, ну что такое?" Побежала за врачами. Это оказалась тромбоэмболия легочной артерии — тромб заклинил артерию.
Я потом врача спрашивала: "А можно было спасти?" — "Нет, это произошло в одно мгновение. Даже если бы он, разрезанный, лежал на операционном столе, мы бы все равно не смогли увидеть, в каком именно месте этот тромб".
Я была рада, что Леня не мучился. И еще хорошо, что все произошло на моих глазах. Иначе бы я думала: "Он звал на помощь, а ему не помогли". А еще, когда Леня ушел из жизни, я подумала: "Как хорошо, что я смогла его похоронить. Если бы я была первая, то что бы он делал?"